djon chert kinoИмя Джона Херта всплывает сразу же, стоит только кому-нибудь в разговоре о кино произнести слово “маргинальный” или “шокирующий”. В фильмографии этого актера немалое место занимают шоковые фильмы – “Человек-слон” Дэвида Линча, “Полуночный экспресс” Алана Паркера, “1984” Майкла Рэдфорда. Он часто играет странных или просто неординарных людей. И наконец, он снялся в одной из самых страшных и шокирующих сцен в истории мирового кино: в сцене “рождения” инопланетной твари из человеческой груди в “Чужом”.

Исходя из вышесказанного, можно предположить, что и в реальной жизни Джон Херт – эксцентричная личность, чудак со странностями. А может быть, он слегка тронувшийся умом лицедей, который в каждой новой роли раскрывает перед зрителями новую грань своей души?

Истина гораздо более прозаична: так как Херт очень хороший актер, то он может заставить зрителей поверить во все, что угодно. Будучи стопроцентным гетеросексуалом, он часто играет геев, причем столь убедительно, что ему верят даже сами геи. Глядя на его героев в таких фильмах, как “Партнеры” или “Скандал”, с трудом веришь, что Херт был трижды женат, причем в третий раз связал себя брачными узами уже в 50-летнем возрасте, и от этого брака у него родился сын. Впрочем, создавая очередной персонаж, Херт никогда не концентрируется только лишь на его сексуальной ориентации. Он всегда стремится создать сложный, противоречивый характер. Так, например, в своем новом фильме, трагикомедии “Любовь и смерть на Лонг-Айленде” (1998), где Джон Херт играет английского писателя-джентльмена Джилса Деата, его персонаж совершенно неожиданно открывает в своей душе страстную любовь к молодому смазливому актеришке, снимающемуся в дешевых эротических фильмах для подростков.

“Порой мне казалось, что я переигрываю, – смеется Херт, вспоминая эту работу. – Джилс полностью замкнут в мире книг. Душою он живет в старой Англии, со всеми ее порядками и устоями. Мне все время казалось, что я играю не человека, а авторскую установку. Утешал же я себя тем, что так написано в сценарии и что я должен найти способ превратить установку в реального человека”. И Херт нашел выход: в комедийном фильме он сыграл предельно серьезно и драматично, и это сообщило образу Джилса Деата особый комизм. Убежденный враг всего нового, писатель-джентльмен не приемлет ни кино, ни телевидения, даже к радио он относится с некоторым подозрением. Когда его приглашают на радиостанцию дать интервью по поводу его новой книги, он переживает такой шок, что забывает ключи от квартиры и, попав на улице под дождь, спасается в местном кинотеатре, где показывают “шедевр” под названием “Горячие штаны в колледже-2”. Получив мощный эмоциональный удар, Джилс словно пробуждается от спячки и… становится страстным фанатом красавчика актера, снявшегося в этой идиотской полупорнухе. “Меня поразили невинность и неискушенность Джилса, – говорит Херт. – Будучи подростком, он никогда не увлекался рок-музыкой, кинозвездами, мыльнооперными красотками. И вот теперь наверстывает упущенное, хотя в его возрасте подобные выходки смешны и опасны. Он даже не осознает свое влечение как эротическое. И вместе с тем Джилс не глуп и прекрасно понимает, что ни к чему хорошему это не приведет”.

По словам Херта, ему было очень трудно играть эту роль. “У меня был узкий диапазон для маневра, – говорит он. – С одной стороны, герой – писатель, то есть человек, создающий иную реальность. С другой – он совершенно оторван от реальности. Как найти эмоциональный баланс в такой ситуации?” Ключом роли Херт сделал стремление героя сохранить невозмутимость и самообладание в любой ситуации. Поначалу его персонаж идет проторенной дорожкой всех фанатов: скупает желтые журнальчики с сомнительными жизнеописаниями своего любимчика, вырезает его цветные фотографии и собирает их в отдельный альбом, приобретает кассеты с другими фильмами своего кумира… И вот тут-то возникает загвоздка. Оказывается, чтобы потреблять “эти чертовы видеокассеты”, нужен не только видеомагнитофон, но еще и телевизор. Неспособный отличить телевизор от микроволновой печи, наш джентльмен вынужден разбираться в инструкциях, оскорбляющих его чувство стиля такими непонятными фразами, как, например, “соедините штекер “вход” с гнездом “выход”. Пройдя через адские муки в борьбе с бытовой техникой, он пытается выразить обуревающие его чувства, написав роман об “открытии любви там, где никто ее не ищет”.

В конце концов Джилс решается встретиться с объектом своей страсти лицом к лицу. Он совершает паломничество в США, на Лонг-Айленд, где его любимый актер живет в компании богемной девицы-фотомодели. Херт и Джейсон Пристли играют эту встречу как столкновение двух совершенно разных миров и культур, ибо сказать, что их герои говорят на одном и том же английском языке можно лишь чисто условно. Впрочем, и весь мир за пределами квартиры оказывается странным и непонятным для истинного джентльмена. Джилс с удивлением созерцает табличку в нью-йоркском такси “Благодарим за то, что вы не курите” и с неподражаемой невозмутимостью сообщает шоферу: “Я курю, и благодарить меня не за что”. Герой Херта очень смешон, однако, ни на секунду не превращаясь в карикатуру на англичанина, в любой ситуации сохраняет чувство собственного достоинства. Более того, он неизменно вызывает сочувствие – особенно когда сокрушается по поводу угасания культуры под напором новых технологий. Многие критики услышали в этих рассуждениях голос самого Херта – настоящего английского джентльмена, блестяще образованного и начитанного. Но сам актер с улыбкой уверяет, что между ним и Джилсом существует лишь внешнее сходство.
“Конечно, мне тоже не нравится то, что нынешние молодые люди поголовно неграмотны, – говорит он. – Но я думаю, нет смысла сокрушаться по этому поводу, раз ты не в силах ничего изменить. Единственный выход в подобной ситуации – это попытаться понять, что происходит вокруг. Я верю, что человек может и даже обязан обращаться к своим историческим корням, к своему прошлому, чтобы понимать настоящее”. Когда Херт начинает излагать свои взгляды, может показаться, что его устами вещает профессор-культуролог. Он, например, утверждает, что создатели “Любви и смерти на Лонг-Айленде” никоим образом не собирались пародировать классическую ленту “Смерть в Венеции” Лукино Висконти. Более того, считает, что “Любовь и смерть на Лонг-Айленде” снята в жанре “случайной комедии”. Такого термина до него не предлагал никто.

“Когда мы делали этот фильм, нам было важнее всего избежать ловушки политкорректности, – говорит Херт. – В Америке это превратилось в настоящее бедствие: над нацменьшинствами смеяться нельзя, над сексменьшинствами – тоже. Поэтому для нас важнее всего было заставить зрителей забыть о том, что герой переживает гомоэротическое увлечение. Они должны были воспринимать эту ситуацию в более универсальном ключе – как фанатскую одержимость, как стремление постичь иной мир”. Режиссер Рышард Кветневский, поставивший “Любовь и смерть…”, начинал свою карьеру как кинокритик, затем работал сценаристом и постановщиком на английском ТВ. Он предлагал сценарий “Любви и смерти…” многим актерам, но желающих в этом фильме сниматься долго не находилось.

“Сценарий мне подкинул агент, – вспоминает Херт. – Он сказал, что “Любовь и смерть…” прислали по почте безо всяких объяснений. Я был заинтригован и решил почитать текст. Эта история меня ужасно рассмешила и растрогала, и я решил обязательно встретиться с Рышардом. Наша встреча подтвердила то мнение, которое я заочно составил о нем: этот человек говорит языком кино. Еще до начала съемок я понял, что из Рышарда выйдет отличный кинорежиссер и что скоро он войдет в число тех избранных, которых мы называем настоящими кинематографистами. Перед съемками мне все говорили, что играть у Кветневского – большой риск. Ну что ж, отвечал я, работать со мной – тоже большой риск. Честно говоря, никогда не знаешь, оправдает ли режиссер твои надежды. Я знал, что у Кветневского докторская степень по киноведению, смотрел его короткометражки – их, кстати, хорошо приняла критика – и решил, что ему и карты в руки. Рышард умеет рассказывать привычные истории по-своему, у него отличное чутье на детали, благодаря которым фильм плавно перетекает из одной ситуации в другую. Он умеет найти нечто ироничное и забавное в любой ситуации”.

Многие расценили желание маститого актера сниматься в фильме режиссера-дебютанта как стремление встряхнуться и сыграть в рулетку с судьбой. Но Херту не привыкать работать у дебютантов: почти одновременно с “Любовью и смертью…” он снялся в фильме “Все маленькие звери” (All the Little Animals), дебюте продюсера Джереми Томаса. Если внимательно изучить фильмографию Херта, то можно заметить, что он часто снимался у многих знаменитых режиссеров в самом начале их творчества. Ридли Скотт, Алан Паркер, Дэвид Линч, Стивен Фрирс, Майкл Рэдфорд – все они снимали Херта на заре карьеры. Может быть, этот актер, обладая даром предвидения, специально выбирает великих режиссеров именно тогда, когда об этом еще никто не догадывается?

“Да, я люблю сниматься в режиссерских дебютах, – со смехом отвечает Херт. – Только не стоит сниматься во вторых фильмах у тех режиссеров, у которых здорово получился первый фильм! Успех порой ударяет режиссерам в голову, они начинают задаваться и мнить себя гениями. Да и вообще… после удачного первого фильма режиссеров тянет на разного рода эксперименты. Я играл во втором фильме Скотта – ужастике “Чужой”, – и, Боже мой, что же меня там ожидало!” Разумеется, Херт имеет в виду знаменитую сцену “рождения” Чужого. Ридли Скотт заранее договорился с ним, что эта сцена будет сниматься без репетиций, чтобы остальные актеры испытали настоящий шок. “Я думаю, они догадывались, что в тот день произойдет что-то малоаппетитное, – говорит Херт. – Технические работники были в курсе, поэтому все они пришли на съемочную площадку в непромокаемых плащах. Мы сделали три дубля, но первый оказался лучшим”.
Восемь лет спустя Херт с удовольствием спародировал эту сцену в комедии Мела Брукса “Космические яйца”. Актер легко переходит из одного жанра в другой, в его фильмографии ужастики соседствуют с комедиями, а экранизации классики – с детскими сказками. Он озвучивал мультфильмы “Дюймовочка” и “Повелитель колец”. Играл и в боевиках вроде “Уик-энда у Остермана”, и в респектабельных экранизациях классики. Был и Раскольниковым в “Преступлении и наказании”, и Шутом в “Короле Лире”… “До сих пор со страхом вспоминаю те съемки, – рассказывает Херт. – Лира играл Лоуренс Оливье, которым я восхищаюсь с детства. Он был очень приятным в общении человеком, но к тому времени ему уже трудно было учить наизусть большие монологи. Это была его последняя классическая роль. Если ему удавалось без запинок сыграть дубль от начала до конца, второго дубля уже не делали, а это означало, что все остальные должны были играть безукоризненно в каждом дубле. Жутковатое испытание”. Разговаривать с Хертом – все равно что перелистывать альбом кинознаменитостей ХХ века. Он работал чуть ли не со всеми великими, и порой его рассказы сильно противоречат официозным биографиям и воспоминаниям о прославленных режиссерах и актерах. Своим боевым крещением, например, он считает съемки в фильме Джона Хьюстона “Грешник Дэйви” (1969).

“Это была моя первая главная роль в кино, – вспоминает он. – У меня сложилось впечатление, что Хьюстону этот проект виделся подростковой версией “Тома Джонса”. Помню, мы снимали какую-то сцену в развалинах. Поутру Хьюстон прибыл на съемочную площадку и сказал: “Давайте, ребятки, снимайте. Я скоро вернусь”, – и ушел. Мы не знали, куда ставить камеру, сколько дублей он намеревается делать. Сцена снималась в узком, замкнутом пространстве, мне казалось, что в этих руинах можно выстроить виртуозную мизансцену – со сложными передвижениями камеры, оптическими ухищрениями… Но вот вернулся Хьюстон. Он уселся в режиссерское кресло и раскрыл свежий номер Irish Times. Съемки проводились на другом этаже, и оттуда мы видели только ноги Хьюстона и газету на его коленях. “Мотор!” Мы сделали первый дубль, причем, как мне кажется, за это время он успел перелистнуть страницу. Потом, не вставая с кресла, Хьюстон скомандовал: “О’кей, давайте еще раз”. Кто-то спросил его, не хочет ли он посмотреть, как получается сцена. Он ответил: “Нет, я же прекрасно все слышу”. Я был ошеломлен – ведь это был мой первый опыт работы с великим Джоном Хьюстоном! Мне было вдвойне странно, потому что перед этим я снимался у Фреда Циннемана, который скрупулезно следил за всем, что попадало в кадр”.

Hurt John filmНе совсем обычные воспоминания остались у Херта о работе с Сэмом Пекинпа, который снял его в “Уик-энде у Остермана”. “Поначалу он присматривался ко мне с некоторой опаской. Я точно так же смотрел на него – мне доводилось слышать сплетни о том, как он выгоняет продюсеров со съемочной площадки, стреляя из винтовки поверх их голов… Где-то в середине съемочного периода мне удалось рассмешить Сэма, и с этого момента мы стали неразлучны. Мне ужасно хотелось переснять всю первую половину фильма, но, разумеется, это было невозможно”. Довелось Херту сниматься и с самим Орсоном Уэллсом: они вместе играли в фильме “Человек на все времена”. “До сих пор помню, как он сказал мне: “Опыт – скорее препятствие, нежели подмога. Чем дальше ты идешь, чем больше ты творишь, тем глубже осознаешь, что перед тобой бездна вариантов”. Только сейчас я понял, что он имел в виду. В молодости очевидный способ сделать что-либо автоматически воспринимается как единственно возможный. А чем старше ты становишься, тем труднее жить и работать”.

Будучи истинным джентльменом, Херт ловко уклоняется от разговоров о личной жизни. Однако известно, что он родился 22 января 1940 года в городе Ширбрук на севере Великобритании и что детство его было не особенно веселым. Много лет спустя, снимаясь в экранизации антиутопии Оруэлла “1984”, Херт говорил, что легко понимал своего героя, ибо в детстве жил почти в такой же удушающей атмосфере, как та, что описана в этой книге. “Я все время думал только об одном: как вырваться из этого ада? Что нужно уметь, чему нужно научиться, чтобы сбежать отсюда и никогда не возвращаться? Подобно Уинстону, моему герою в “1984”, я знал, что ошибок мне не простят”. Когда Джонсу было 13 лет, он попал на постановку “Гамлета” в Эдинбурге. Главную роль играл Ричард Бертон, его будущий партнер по “1984”. “У меня остались впечатления на всю жизнь, – вспоминает Херт. – Я не представлял себе, что актер может до такой степени отдаваться роли. Наверное, именно тогда я окончательно понял, что стану актером”.

После школы парень из провинции смог поступить в самое престижное актерское учебное заведение Англии – Королевскую академию драматического мастерства. Как правило, выпускники Академии предпочитали играть в театре, однако Херт стал исключением: ему с самого начала больше всего нравилось работать перед камерой. “Я люблю кино, люблю сам процесс его создания, – признается он. – Но высшее наслаждение мне доставляет конечный продукт – естественно, когда он получается удачным. Хороший фильм – как пирожное-деликатес. Пища для гурманов”. Херт уверяет, что в начале 60-х, когда он начинал кинокарьеру, коллеги в театре расценивали его любовь к десятой музе как проявление эксцентричности. “Вам этого не понять, – говорит он. – Вернее, не прочувствовать. Сегодняшняя публика совершенно иначе относится к кино. Да и в самой киносреде все стало по-другому. Когда я начинал сниматься, играть в кино означало только одно – быстро подзаработать деньги и вернуться в театр. Никто не принимал всерьез съемки в кино. В начале кинокарьеры я чувствовал себя чудаком-одиночкой. А сейчас большинство актеров относятся к кино и к театру с равным уважением”.

kino Hurt John
Хотя первую свою главную роль Херт сыграл в 1969 году в “Грешнике Дэйви”, прошло более 10 лет, прежде чем он стал знаменитым. В 1980 году в фильме Дэвида Линча “Человек-слон” Херт гениально перевоплотился в Джона Меррика, обезображенного слоновьей болезнью человека, действительно жившего в Англии в прошлом веке. “Я не занимался какими-то специальными “исследованиями” для роли Меррика, – говорит Херт. – Мне кажется, что любой персонаж должен быть плодом воображения актера. Я не отношусь к числу тех, кто полагает, что главное при подготовке к роли – провести какое-то чуть ли не исследование. Если бы это было так, все могли бы стать актерами”.

Роль Меррика прославила Херта на весь мир, за нее его впервые номинировали на “Оскар”, но по иронии судьбы в самой знаменитой своей роли Херт настолько загримирован, что узнать его практически невозможно. “Когда я получил номинацию на “Оскар”, все дружно предсказывали мне, что самой премии я не получу, потому что никто не знает, кто я такой и как выгляжу на самом деле, – вспоминает Херт. – Я отвечал, что в этом-то и заключается суть работы – сыграть не себя, а персонаж. Наверное, в те годы я еще сохранял остатки наивности и идеализма. Впрочем, я быстро понял, что в Голливуде придерживаются совершенно иных принципов. В Америке героя подтягивают к актеру. Оценивая мою работу, американцы писали о моей “самоотверженности в отказе от собственного я”, в то время как я не видел в этой роли ничего экстраординарного”.

Сегодня часто противопоставляют американскую и английскую актерскую школу, однако Херт не позволяет втянуть себя в такие разговоры: он не любит теоретизировать на эту тему. Задайте ему вопрос, на чем держится репутация английских актеров, и в ответ прозвучит: “Да, репутация есть. Люди любят обобщать. Но боюсь, что я не смогу сказать вам на этот счет ничего, кроме банальностей. В Англии существуют давние театральные традиции. В Ирландии, кстати говоря, тоже. Но это не значит, что английские театральные педагоги обладают каким-то секретом воспитания хороших лицедеев. Но все-таки – как бы Херт определил ремесло актера? “О-о! Для меня игра сродни погружению в мир воображаемого. Я не отношусь к типу актеров, которые работают по системе Станиславского. В чем смысл работы актера? В том, чтобы притворяться кем-то другим. Но как научиться убедительно притворяться, так, чтобы другие вам верили? Не знаю. Я давно заметил, что журналисты – какие бы вопросы они ни задавали актерам – всегда пытаются узнать, как научиться играть? Но на этот, видимо, самый главный для них, вопрос у меня нет ответа”.

Неужели такой щедрый на слова человек, как Херт, не может сказать ничего внятного о том, что составляет главный смысл его жизни? Джон отвечает, пожимая плечами: “Это все равно что спросить у писателя, как он научился писать. Как здесь ответить? Можно попробовать карандашом, а можно сразу взять ручку…” Может быть, тогда он объяснит, почему с равным успехом играет в театре, в кино и на телевидении? “Я верю, что любой медиум – будь то кино, театр или ТВ – имеет право на успех на том уровне, который он изначально себе задает. Если принять эту точку зрения, то начинаешь чувствовать себя гораздо свободнее при переходе границ между жанрами, стилями и направлениями. Мне нравится пробовать то, чего я еще не пробовал, о чем я даже не думал”. Это не кокетство, а чистая правда. В 1996 году Херт к удивлению многих снялся в интерактивной компьютерной игре “Морской разбойник-2” (Privateer-2). Но Херт совершает набеги не только на неизведанные территории – он любит и традиционные встречи с новым: поддерживает, например, молодых писателей и организует читки отрывков из их произведений на радио. Интересно, есть ли в этих произведениях роли, которые ему хотелось бы сегодня сыграть?

“Есть, конечно, но я не знаю, стоит ли мне их играть и к чему они могут меня привести. Лицедейство – весьма небезопасная профессия, но мы, актеры, по-настоящему расцветаем только в опасной ситуации. Актер не должен задавать себе вопрос, почему ему предлагают эти, а не иные роли. Роль должна сваливаться на него как подарок с небес. Или как проклятие. Я считаю, что актер вообще не должен выбирать роли, потому что это всегда приводит к самоограничению. Мне кажется, что лучшие роли в кино были сыграны лицедеями старой эпохи Голливуда, когда студия имела право заставить актера играть любую роль в любом фильме и у любого режиссера. Я уверен, что эти актеры часто хватались за голову, узнав, кого им предстоит играть. Они наверняка ругали студийных чиновников последними словами. Но в результате гениально играли роли, в которых их помнят до сих пор”.

Статьи про актеров

Комментарии закрыты