vudi charilson kinoУ трейлера Вуди Харрелсона меня встретила Анна Саутхолл, ответственная за связь с прессой съемочной группы фильма Money Train («Поезд с деньгами»).

– Он вас сюда пригласил? – спрашивает она. – Но ведь сегодня он очень устал… Этим она недвусмысленно намекнула, что мне лучше прийти в другой раз. Однако я вхожу в трейлер. Харрелсон действительно выглядит уставшим. Его ярко-синие глаза несколько поблекли; в них нет того выражения воли, к которому все так привыкли.

Возможно, виной этому грим, может быть, причина в другом: накануне Харрелсон допоздна задержался с Деми Мур, помогая ей в подготовке к фильму Striptease («Стриптиз»).

– Мы были в одном заведении под названием «Парадайз-Клаб», – рассказывает Харрелсон. – И там – в закрытом зале – я увидел столько всего, чего никогда раньше не видел. Говоря это, он зажмуривает глаза. Внезапно Харрелсон поворачивается и окидывает взглядом кухню, где Саутхолл и Уэнди Моррис, рекламный агент актера, бурно обсуждают статью, вышедшую накануне в «Нью-Йорк Таймсе». Статья называется «Ноги заложены за голову. Вуди Харрелсон становится йогом», а рассказывается в ней о том, как Харрелсон под руководством гуру Кена Натешвара занимается йогой. Вуди в возмущении вмешивается в разговор женщин. Его можно понять. В статье множество неточностей, а ее тон откровенно высокомерен; Лаура Луи, его подруга и мать его ребенка, упомянута в ней мельком, как «какая-то женщина», которая массирует ему плечи в перерывах между упражнениями…

– Любой восьмилетний ребенок мог бы написать обо мне куда лучше! – гневно заявляет Вуди.

– Но это хорошая реклама для тебя, – пытается возразить Саутхолл. – Большая публикация в такой газете… Харрелсон не дает ей договорить.

– Что бы ты ни сказала, я не изменю своего мнения, поэтому давай больше не будем говорить об этом.

– Но я не понимаю, почему ты так рассержен. Это была легкая, забавная статья…

– Послушай, – прерывает ее Харрелсон, – кажется, я просил тебя больше ничего не говорить о ней!

– Хорошо, – соглашается Саутхолл, но уже поздно.

– Черт побери, – холодно говорит Харрелсон, – я вообще не хочу больше разговаривать с тобой. Саутхолл реагирует довольно бурно, если учесть ее репутацию хладнокровного и выдержанного человека, – она все напрягается, ее глаза вспыхивают, и со словами: «У меня столько же прав выражать свое мнение, как и у всех!» – она выскакивает из трейлера, громко хлопнув дверью. Внутри воцаряется неловкая тишина. Харрелсон смотрит на Моррис.

– Я не хочу с ней работать. Мы можем что-нибудь предпринять? Моррис не отвечает, но актер продолжает требовательно смотреть на нее, пока она наконец не кивает головой. И опять тишина. Харрелсон поворачивается ко мне.charelson treiler

– Извини, что тебе пришлось увидеть все это, но, в конце концов, это тоже часть моей жизни. Проходит еще один день, и мне приоткрывается еще одна часть его жизни… Мы с Уэнди Моррис открываем дверь в трейлер и застаем двух мужчин. Один из них – Натешвара, или Теша, как его зовут близкие. Другой – Харрелсон. Гуру и его ученик выполняют одно из йоговских упражнений. Теш переворачивает Харрелсона на живот, поднимает его ноги так, что пятки почти касаются головы, затем садится на него и начинает с такой силой тянуть руки Харрелсона, что кажется, они вот-вот оторвутся… Харрелсон стал рьяным приверженцем восточного образа жизни. Он не только занимается йогой, но и отказывается есть пищу животного происхождения – «мертвую плоть», как он называет такую еду, подразумевая, что перед ее употреблением нужно убить животное. А через каждые шесть недель в течение целой недели вообще ничего не ест. Во время своего последнего «поста», три недели назад, Харрелсон сбросил 5,5 кг, что доставило немало хлопот его костюмерам. Вес Вуди упал до 57 кг, ну а поскольку рост Харрелсона 180 см, то он стал похож на скелет. Однако, несмотря ни на что, Вуди намерен еще три года придерживаться такого образа жизни: только так, говорит он, можно освободить организм от токсичных веществ. Но это еще не все. Харрелсон обходится без секса – или по крайней мере без оргазма, что, по меркам современного Голливуда, равнозначно воздержанию – уже три месяца у него не было эякуляции.

– Выпускать семя – значит терять жизненную силу, – объясняет Вуди. – Семя нужно удерживать и направлять к спинному мозгу, а не наружу. Этому нас учит мудрость Востока. Дверь трейлера открывается, и внутрь входят молодая женщина азиатского вида и девочка с большим воздушным шаром.

– Дестер! – восклицает Харрелсон. Это его дочь, Дени Монтана Харрелсон, которой две недели назад исполнилось два года. Молодая женщина вынимает из пакета банановый пирог («Никакой животной пищи!»). На руке у нее кольцо, похожее на обручальное, но надето оно на средний палец. Я готов уже принять эту женщину за няню Дени, но в этот момент она, словно предостерегая меня от ошибки, представляется: «Я – Лаура Луи, мать дочери Вуди». В одном из номеров журнала Prime Time Live Харрелсон рассказал, как они стали жить вместе: «Лаура два с половиной года была моей ассистенткой, и я никогда не обращал на нее особого внимания. Но однажды я уехал в Африку и вдруг поймал себя на том, что она завладела моими мыслями. Пока я был в Африке, я написал песню для Лауры и после возвращения сыграл ее. А Лаура сказала: «Знаешь, последние два с половиной года я была влюблена в тебя».

Через положенное время у них появился ребенок. Харрелсон отдыхает после занятий йогой. В трейлере тихо, и воздушный шарик Дени мирно плывет надо всеми.

– Подойди к папочке, – говорит Лаура девочке. Ребенок intervju vudi charelsonпослушно топает к отцу и подставляет ему свою щечку. Харрелсон, в блаженстве закрыв глаза, прижимается к дочери лицом. По-настоящему знаменитым Харрелсон стал в 1992 году, снявшись с Уэсли Снайпсом в фильме White Men Can’t Jump («Баскетбол – игра для черных»). Создатели Money Train надеются на новый успех этого дуэта. Следующий фильм Харрелсона – Indecent Proposal «Непристойное предложение») – также удостоился международного признания. Харрелсон сыграл неуверенного в себе человека, подавленного и вялого. Актер достаточно убедительно изобразил его эмоции, но все-таки мастерства Харрелсона, по-моему, не хватило для того, чтобы передать глубинную пустоту души своего героя. Харрелсон рассказывает, что для него было сюрпризом, когда ему позвонил Оливер Стоун, начавший снимать Natural Born Killers («Прирожденные убийцы») – экстравагантный обвинительный акт современным средствам массовой культуры.

– Я сразу же спросил у Оливера, почему он решил выбрать меня. И он ответил: «Я чувствую в тебе насилие». Эта роль была лучшей в карьере Харрелсона, но за ним закрепилась странная репутация: слишком сильный актер для характерных ролей, слишком оригинальный – для ведущих… Первая настоящая главная роль чуть было не пришла к нему в 1994 году, когда начались съемки фильма A Time to Kill («Время убивать») по автобиографическому роману Джона Гришема, который чуть ли не десять лет проработал адвокатом. Харрелсон очень хотел получить эту роль, режиссер Джоэл Шумахер готов был ему ее дать, но Гришем отверг кандидатуру актера.

– Джоэл рассказал мне, что Гришем специально взял в прокате Natural Born Killers и, посмотрев фильм, сказал: «Я не хочу, чтобы героя, в котором я вижу самого себя, играл этот убийца-психопат». Хотя за точность фразы я не ручаюсь, – вспоминает Харрелсон.

– Я не знаю, герой Харрелсон или антигерой, – замечает Даг Клейборн, сопродюсер Money Train. – Но мне порой почему-то даже жаль его… Я вовсе не хочу взять под сомнение слова Клейборна, однако, честно говоря, трудно испытывать жалость к актеру, который получает три миллиона долларов за картину. Да и сам Харрелсон, как мне показалось, чувствует себя совсем неплохо.

– Мне понравилось как я работал в Cheers, – говорит он. – Мне нравится играть роли второго плана. Конечно, я не отказался бы и от ведущих ролей, однако находиться на экране в течение всего фильма – это, на мой взгляд, слишком рискованно: можно быстро наскучить зрителям. На втором этаже здания на Сентр-стрит в Манхэттене снимается эпизод в офисе начальника метро, которого играет Роберт Блейк. Фильм снимается уже 56-й день, в Нью-Йорке ужасно жарко, на съемочной площадке напряженная обстановка.

– Приготовились! – кричит ассистент режиссера. – Тишина! Никто не двигается! В это время сзади, на съемочной площадке, кто-то начинает набирать телефонный номер.

– Черт побери, заткнитесь! – вне себя орет ассистент. Тишина.

– Мотор! Из-за огромного стола встает Блейк и неторопливо зажигает сигару. Внезапно откуда-то из-под земли доносится приглушенный грохот настоящего поезда и в помещении начинает дрожать пол.

– Стоп! – кричит ассистент. – Проклятье! Напротив Блейка сидят Снайпс и Харрелсон, лениво листая какие-то журналы. Рутинный ход дня прерывается прибытием на съемочную площадку Майкла Шульхофа, президента Cony Corporation of America, в которую входит студия Columbia TriStar Pictures. Наверно, это связано с недавним сообщением в журнале «Нью-Йорк» о том, что первоначальный бюджет фильма Money Train (46 миллионов долларов) превышен минимум на 25-30 процентов. Снайпс и Харрелсон встают с кресел и здороваются с боссом.

– Отличный костюмчик, – говорит Снайпс Шульхофу.

– Кто шил, Зенья? – поддерживает своего напарника Харрелсон и пробует ткань на ощупь… После ухода Шульхофа Харрелсона окружает съемочная группа из радикального движения «Люди за этическое обращение с животными» (РЕТА). Они ставят его перед несколькими плакатами с изображениями искалеченных кроликов. Тем временем операторы из Би-Би-Си готовятся снимать то, как РЕТА будет снимать Харрелсона. Я стою в стороне и наблюдаю за всеми.

– Что ты чувствуешь, когда видишь животное, испытывающее боль и страдания? – спрашивает журналист из РЕТА.

– Я думаю, что есть несколько уровней сознательности, – отвечает Харрелсон. – Если ты ешь цыплят, то ты на одном уровне; если носишь норковую шубу, то ты, наверное, на другом. Но если ты пользуешься косметикой, которая была испытана на животных, то ты просто несознательный человек. Я хочу напомнить простую истину: мы должны уметь сострадать. Живя в своем неуправляемом мире, мы должны понять, что все на Земле взаимосвязано, и попытаться жить в гармонии со всеми, кто нас окружает.

– А что вы чувствуете, глядя в глаза животного, которого человек заставляет терпеть мучения?

– Мне ужасно его жаль и в то же время ужасно жаль человека, который мучает это животное. Теперь очередь журналистов Би-Би-Си:

– Как далеко вы можете пойти, поддерживая РЕТА? Вы смогли бы сняться совершенно обнаженным?

– Наверное, нет. Я бы постарался уберечь людей от такого зрелища.

– Вас не волнует, что это выступление может каким-либо образом пойти вам во вред?

– Нет, потому что я говорю совершенно искренне. Вудроу Харрелсон вырос в Техасе. В семье он был средним сыном. Ему было семь лет, когда его отца, Чарльза Войда Харрелсона, посадили в тюрьму за убийство. Спустя десять лет отец застрелил федерального судью Техаса и был приговорен к пожизненному заключению. После этого мать вместе с детьми переехала в Огайо. Именно там, в школьной библиотеке, будущее впервые дало о себе знать. Молодой Вуди умел хорошо подражать Элвису Пресли, и однажды в читальном зале его друзья уговорили Харрелсона продемонстрировать эту свою способность всему классу.

– Сначала я отнекивался, – вспоминает Харрелсон. – Но в конце концов встал и запел. Я никогда раньше не выступал перед большим количеством людей, но все вокруг начали танцевать, и это меня вдохновило. Я вскочил на стол и закончил песню под аплодисменты. Это было здорово! Там была одна девушка, Робин Роджерс. Ее все знали, ее парнем был один из лучших спортсменов школы, и то, что она заговорила тогда со мной, было поразительно, – Харрелсон на минуту погружается в приятные воспоминания о Роджерс. – Она сказала мне, что я должен попробовать себя в театре… Интересно, знает ли Робин Роджерс, как сильно повлияли ее слова на судьбу Харрелсона. Я приезжаю в Лос-Анджелес и подхожу к съемочному павильону фильма Money Train высотой 6 метров и длиной 1 километр 250 метров. Внутри – четыре рельсовых пути, две копии станций метро в натуральную величину и два поезда. Мне сказали, что это самый большой павильон в истории студии Columbia. Харрелсон подает мне какую-то странную ярко-зеленую жидкость, густую, как моторное масло:

– Это конопляное масло. Попробуй. Я выпил, и сегодня энергия из меня так и прет. Внутри трейлера пустовато. Лаура уехала в Коста-Рику, чтобы закончить переговоры о покупке 800 акров; Харрелсон собирается построить там дом. Теш, как мрачно сообщил мне Вуди, перешел в лагерь Деми Мур. Поэтому роль тренера Харрелсона взял на себя Бретт, младший брат Вуди. К своему удивлению, я вижу в трейлере и Анну Саутхолл. Оказывается, Харрелсон ее не уволил. Они не разговаривали друг с другом почти месяц, но неделю назад помирились.

– Я должен признать, что это она сделала первый шаг, – виновато говорит Харрелсон. – А я все копил и копил в себе обиду. Иногда я настоящий осел. Мы все лежим в позе «плуга» – Вуди, Бретт, Лаура и я. Это очень трудная поза: нужно лечь на спину и поднять ноги так, чтобы они коснулись пола за головой. Отличный способ поддерживать себя в форме, особенно когда начинаешь стареть, размышляю я, но тут мое бедро пронизывает резкая боль. Я хватаюсь за ногу и смотрю на лежащего рядом со мной Харрелсона. Закинув ноги за голову, он громко смеется: его развеселила моя реакция, когда он ущипнул меня за бедро, прихватив при этом несколько волосков. Харрелсон недавно приступил к съемкам в драме Майкла Чимино, рассказывающей о встрече онколога, получившего образование по канонам современной науки, с индейским врачевателем, который следует традициям своих предков. После нескольких недель в Лос-Анджелесе съемки будут продолжены в Юте. Бретт уедет с братом, а Лаура останется дома с Дени. Кажется, что она примирилась со своей судьбой, которая отвела ей роль Пенелопы, ждущей своего Одиссея. Мы с Вуди решаем продолжить разговор в ресторане A Votre Sante, где он обычно встречается с журналистами, но почему-то он не может найти этот ресторан. Я спрашиваю, не связана ли эта неожиданная проблема с марихуаной.

– Да нет, я бросил курить травку месяц назад, – отвечает Харрелсон. – Завязал после почти двух лет. Я должен был сделать это ради Дени. Кроме того, рассказал мне Харрелсон, он стал инвестором компании Hempstead Company of Costa Mesa, производителя одежды и других продуктов из конопли. И то, что он перестал курить коноплю, придало вес его деловому статусу.

– Я собираюсь серьезно заняться одеждой из конопли, бумагой, – говорит Харрелсон. – Есть миллион вещей, которые можно сделать из конопли… Но от алкоголя, однако, он еще не отказался. В ресторане Zenzero, где мы наконец останавливаемся, в самом конце винной карточки находится Chateau Rafite Rothschild 86-го года по 220 долларов за бутылку. Харрелсон выбирает именно его, хотя и отрицает, что он знаток вин. С первым же глотком на его лице появляется выражение полного наслаждения. Сегодня вечером Харрелсон благосклонно оценивает все вокруг, в особенности нашу официантку и смуглую женщину в блузе без бретелек в другом конце зала. Он постоянно произносит «М-м-м-м-м!», оценивая не только качество еды. Я спрашиваю его о воздержании: он все еще не выпускает семя наружу?

– Ох, – покаянно произносит он. – Я не выдержал, не выдержал… После ужина мы едем по бульвару Сансет. На каждом углу стоят ночные леди. От их вида у меня поднимается настроение. Я кидаю взгляд на Харрелсона. Он, откинув сиденье, спит сном младенца.

Статьи про актеров

Комментарии закрыты