kristin skot tomas kinoОна тоже иногда делает это. «Леди Элизабет, где ваша дочь?» — «Сэр, которая из них?» В фильме «Еще одна из рода Болейн» пришлось походить туда-сюда в красивом платье, произнести пару реплик и удалиться восвояси с приятным гонораром в кармане (в нем, судя по всему, и крылась причина участия в этой сказке о потерянном времени).

Голливуд уже двенадцать лет как не может забыть «Английского пациента» и время от времени вводит Кристин Скотт-Томас в искушения различной степени тяжести — от «Миссия невыполнима» до «Молчи в тряпочку». Арт-хаус требует жертв, а мейнстрим эти жертвы финансирует — после «Еще одной из рода Болейн» можно многое себе позволить.
Например, вот такое. Женщина возвращается из тюрьмы. Ее встречает младшая сестра — когда-то они любили друг друга, теперь сестра нервничает и не понимает, как себя вести. Она не писала старшей все эти двадцать лет — семья отказалась от нее, так ужасно было содеянное зло. Младшая боится начать разговор и в растерянности разыгрывает гостеприимство.

Муж младшей при появлении в доме старшей уводит в другую комнату детей — маленьких приемных вьетнамок. Старшая же ходит по дому с таким жутким выражением лица, что ясно: что-то будет. Зритель кусает ногти от волнения, а героиня Скотт-Томас, которую никто не хочет брать на работу, признается одному из работодателей, допрашивающих ее особенно назойливо. Говорит ледяным тоном, с ужасающим спокойствием: «Я убила своего пятилетнего сына». Фильм «Я так давно любила тебя» снял режиссер-дебютант — Филипп Клодель, известнейший французский писатель, обладатель Гонкуровской премии, а также премии «Ренодо». Кристин Скотт-Томас во французском кино не случайна: она живет в Париже с 19 лет и любит сниматься во французских фильмах — там можно походить старой и ненакрашенной, там не заставляют быть «рафинированной англичанкой». Детство в английском Дорсете было не слишком счастливым. Ей было пять, когда разбился отец, военный летчик; мать снова вышла замуж за летчика — и он снова разбился. А потом в Лондонской школе драматического искусства ей внятно сказали по-английски: нет актерских способностей.

Пришлось продолжить разговор по-французски. В Париже все налаживается. Она учится в Национальной школе искусств и театрального мастерства и выходит замуж за врача-акушера Франсуа Оливенна, в которого, как утверждали таблоиды, влюбляется с первого взгляда. Брак рухнет через семнадцать лет глупейшим образом, после обструкции, устроенной таблоидами замужней женщине, матери троих детей (младший сын родился, когда ей было 39), которая возьми да и заведи служебный роман — Тобиас Мензиес, партнер по «Трем сестрам», был еще и младше на тринадцать лет. В общем, газеты переборщили, Скотт-Томас ушла из дома, в новой любви что-то тоже не задалось — она сняла квартиру в Париже, где в итоге осталась жить одна. А новые романы, кто знает, может, и есть, только теперь о них ни слова.
А еще она ненавидит киноведческие диспуты — я уловила это настроение между строк ее интервью. «Как вам “Эскорт для дам”?» — спрашивает журналист. «Я его не видела, — отвечает Кристин, — и,возможно, не увижу. Уйдете прямо сейчас или спросите еще о чем-нибудь? Неужели вы не понимаете, что я вообще не имею к этому отношения? Я строительный материал!»
Нас человек десять, мы ждем ее в конференц-зале берлинского Adlon Kempinski и волнуемся: вдруг она, испугавшись перспективы скоротать вечерок в киноведческих спорах и беседах о детоубийстве, вообще не придет на встречу? Организатор, Бригитта Потьер, успокаивает: «Не бойтесь, ключи от ее номера все равно у меня». И вот наконец она — в черном, сережки длинные, красиво накрашенная и сонная. Просит прощения за усталость: сегодня утром самолет привез ее из Лондона, вчера она играла «Чайку» в Royal Court Theatre, а завтра нужно лететь в Париж. Я специально заняла место поближе и теперь вижу: глаза у нее красные. Лоб в морщинках, никакой полировки. Вся какая-то острая, неулыбчивая, но без неприязни и высокомерия. Уже грызет карандаш, только что валявшийся на столе, а собравшиеся, взбудораженные провокационным фильмом, набрасываются на нее, будто она эту историю придумала.
— Что вы подумали, когда прочитали такой сценарий?
— Ну что я могла подумать? — она уже немного раздражается. — Что будут съемки. И что по утрам придется рано вставать.
— Сюжет неправдоподобный! — заводится австрийский журналист. — Ребенок был обречен! За эвтаназию ее бы не посадили на двадцать лет!
— А вот я не уверена, — говорит Кристин, обкусывая карандаш. — Но Клодель не дурак, он все-таки писатель.
— Она, эта ваша героиня Жюльетт, вообще нормальная? — кричит китаянка. (В Китае, как известно, чуть что — смертная казнь.)
— А никто здесь не оперирует категориями нормальности-ненормальности, — ей все-таки приходится включаться в странную дискуссию. — Это женщина, отрезанная от мира, которая вынуждена снова в него вернуться. Это история о том, как сложно принимать правду. Скажу вам честно: я сильно не углублялась в тему. Погружаться в тюремную жизнь, честно, не хотелось, я по-человечески этого боялась. А роль мне ужасно понравилась. Потому что — я сразу это поняла — героине нужно было молчать. Филипп сначала вообще не понимал, как так молчать. Он же литератор, они все выражают словами. Но он поверил мне. И я сыграла молчание. В итоге у нас получилось обрамить героиню фильмом так, что слова оказались ей не нужны. Сыграть молчаливое отрицание. Отрицание себя. Отрицание любви.
— Но это вызов! — снова горячится австриец. — А ваши собственные чувства к такому вот материнскому поступку?
— Я думаю… Я думаю… Это что-то такое, что вообще не укладывается в голове. Это тема, к которой невозможно притронуться. И гворить об этом как-то… ну совершенно невозможно! Поэтому фильм так на всех и подействовал… А что бы делала я, оказавшись в такой ситуации? Да не дай бог мне в ней оказаться!
— Вы ее осуждаете?
— Нет.
— А некоторые осуждают.
— Что ж, это предмет для спора. Но у меня нет мнения на эту тему, и я не хочу спорить. И дай бог, мнения этого не будет никогда.
— Есть ли надежда для такого человека? — вступает китаянка.
— Есть. — Кристин уже зевает. — Это же главная мысль фильма. Раны заживают. Жизнь продолжается. Когда Жюльетт говорит: «Я здесь», она наконец-то действительно здесь. Если уж мы начали обо всем об этом, — Кристин вдруг перестает зевать и слегка оживляется, — так я скажу вот что: мы притронулись к большой пробле- ме. К настоящей проблеме. О которой людям не хочется думать — какие-то там женщины, вышедшие из тюрем, их трудоустройство, эвтаназия… Иногда нужно говорить и об этом. А еще, честно, играть такую роль куда интереснее, чем играть чью-то подружку из высшего общества.
Я не выдерживаю:
— Вам было больно играть такое отчаяние?
— Больно? — Кристин поворачивается ко мне и смотрит с удивлени-ем. — Больно, вы сказали? Да нет! Абсолютно! Наоборот! Я получала такое удовольствие! Мне так нравилось быть этой женщиной… Она сначала такая жуткая… Настоящий монстр. А потом ты постепенно показываешь зрителю, что все жуткое — это несчастье, случившееся с ней, а она на самом деле хорошая. Просто она такая вот женщина — без планов, без записной книжки. Понимаете? Женщина, чувства которой загнаны на предельную глубину, какая в принципе возможна у живого человека. Только не упрекайте меня в бесчувственности!
Кристин Скотт-Томас вдруг спохватывается, увидев общее недоумение. Все уже ожидали послушать что-нибудь о бессоннице, валериановых каплях и нервном истощении во время съемок, но… cейчас, так она вам и сказала.
— Я могу быть очень чувствительной, — произносит Кристин нараспев. Смех в студии. — Если серьезно, это действительно была очень тяжелая роль. И она требовала напряжения. Но знаете… Это всего лишь работа. Где не нужно жалеть себя и демонстрировать излишнюю чувствительность. В мире довольно много неприятных вещей. Иногда полезно о них помнить. Можно каждый вечер смотреть новости и пугаться нечеловечески. А можно принимать мир как он есть. Судьбы бывают разные, не только счастливые, и что же теперь, не играть несчастье в страхе утратить душевное равновесие? Мне нравится сниматься во французском кино. Нравится играть по-французски. У французов нет prejuges, — она вдруг забывает слово по-английски. — Как же это сказать-то?
— Prejudice? Предубеждение? — подсказываем хором.
— Нет, prejudice — это нечто другое, я не это хотела сказать… Понимаете, в Англии мне приклеили ярлык: «английская леди». И теперь предлагают все в этом духе. А во Франции про этот ярлык, слава богу, не помнят.
Задумываюсь. Что вообще имеют в виду под штампом «английская леди»? Строгая элегантность и надменная холодность едва ли составят полную характеристику (чем в таком случае Катрин Денев не английская леди?). В советском кино образ достойно раскрыла Наталья Андрейченко: не смейте фамильярничать с Мэри Поппинс, попадете под струю ледяного душа, а вообще-то она добрая и даже иногда любит детей. Язвительный ум — вот еще одна важная составляющая.
— Ваша Элизабет Болейн — такая умная женщина, — говорит кто-то из нашей компании, а она рассеянно кивает в ответ: «Я вообще-то фильма не видела».
А еще словосочетание «английская леди» содержит в себе отрицание любой чувственности. Когда джентльмен гонится за леди и мечтает ее не догнать. Последнее, должно быть, особенно не нравится Кристин Скотт-Томас.
Сейчас она снимается в фильме Easy Virtue. «Ну, там я, наконец-то, десерт, кусочек удовольствия», — смеется радостно. Похоже, она из тех, кто никогда не отказывает себе в десерте. Она дружит с Шарлоттой Рэмплинг, Джейн Биркин и Жюльетт Бинош; посещает серьезные светские рауты (ее дочь Ханна, кстати, блистала на последнем балу дебютанток), не любит рано вставать и жалуется на актерскую долю — как это утомительно, перелеты между съемками! В декабре выходит Largo Winch — очередная графическая новелла, сделанная художником Филиппом Франком.
— Я снова играю злодейку, Энн Фергюссон, — ровным голосом констатирует факт.
— Обещаны какие-то невероятные спецэффекты.
На вопрос, предназначенный, казалось бы, не ей, следует неожиданный ответ. Она вдруг опять просыпается — напоследок, перед отбытием ко сну — и включает сверкающие глаза:
— Там будет фантастическая драка. Невероятная. Как жаль, что я в ней не участвую. А мне бы так хотелось подраться!
За всей этой сдержанностью, безусловно, прячется ураган. Но ему никогда не вырваться наружу. Потому что Кристин Скотт-Томас, заклинательница вихрей, отлично умеет молчать.

Статьи про актеров

Комментарии закрыты